Корреспондент газеты «Уральский рабочий» делится впечатлениями о том, как ехал по железной дороге от Кыштыма до Карабаша в 1926 году. 

Карабаш

ГОРОД-СКЕЛЕТ

Тьму ночи дерзко распластали станционные фонари. Колёса перестали дрожать в беге. Из-за жидких заиндевелых кустов тополей стыдливо выскользнули шесть облупленных букв — Кыштым.

Люди из всех коробок-вагонов спаялись лохматой кучкой в заплеванном и вонючем третьем классе. Спрашивали друг друга:

— Отколь будете?

— Мы-то? Казанские… от безхлебья…

— На Карабаш, небось?

— А куда ж ещё? В земле рыться…

Прочно клали в «головы» сундуки и котомки и укладывались спать. Сон был порченный и тревожный. Скорузлые руки не раз испуганно хватались за котомки. Ещё прочней охватывали их и ещё тревожней спали…

Утро было серым и тяжёлым. Станционные часы показывали восемь. А мёртвый город начинал уже свой скучный и однообразный день.

Возница, что волок меня на истёрпанном возке через весь город к станции «Дамба — Карабаш», жаловался на скуку жизни:

— Ране-то мы весело живали. Бой, а не место. Одних заводов — чисто улей был. Эта домна пыхтит — железо делали, тута вон инамитный, там-ко кислоту всякую работали — малина, браток. А торговали — не базар, а ярманка. А нони? Рази это город, — это скелет… Чего война нашкодила, беда прямо…

Город-скелет. Это верно. Десятки каменных зданий — цвет и гордость старого Кыштыма — стоят заброшенными, заборовленными развалинами. А маленькие домики со слепыми окнами и чахлыми тополями и фронтонами из жести лепятся около. Скучные, серые котухи, занавешенные тюлем, — обывателей.

Война. И та, и другая. Обе помнят. Забыть нельзя. Из Кыштыма она высосала весь жир. До остатка… В списках граждан похерила многие сотни; здания эти — тоже. И с восемнадцатого года надрывно кричат над ней заборные митинговые фразы…

— А почему ты ещё не на фронте? Как ты можешь копаться в своём деле, когда на Советскую Россию наступают паны? Записывайся добровольцем. Красная гвардия ждёт.

Сейчас только там, в Нижнем Кыштыме, одиноко дрожит в работе электролитный медеплавильный завод, да кирпичная фабрика захлёбывается глиной. А здесь, в городе?

Старая заброшенная домна, старая заношенная церабкоповская мельница, со стерегущим одиночество сторожем; добрый десяток магазинов со скучающими в ожидании покупателей приказчиками… Развалины, куда ни повернись…

И словно на смех всему этому — на старой площади фыркает старый барский фонтан…

ДАМБА — КАРАБАШ

На пригорке, около почившей по старости домны и живущей районной школы фабзавуча, — простой серый дом. Но, между прочим, это станция «Дамба — Карабаш» Карабашской железной дороги.

Подъезжая к этой «станции», можно подумать, что попал куда-нибудь в лечебницу, страх-кассу или биржу труда. Подводы, на подводах — в каком-то отупении застыли грустные лица, на крыльце и около — тоже сидят и лежат. Лица выражают одно долготерпеливое, русское ожидание.

Внешних «железнодорожных» признаков — никаких. Внутренние — только окошечко кассы и «правила Карабашской железной дороги». «Зал» всех классов забит так, что плюнуть негде. Лица опять те же.

Через час молчаливого ожидания, кряканья и оханья, на дамбе запыхтел паровоз и застучали рельсы. Сразу всё ожило, загалдело и затолкалось, тискаясь в дверях, ринулось, с позволенья сказать, на «перрон» — где визжали, ища выхода в заборах, напуганные гомоном свиньи.

Дорога на Карабаш, собственно, и не дорога, а «железная тропа» — узкоколейка, построенная блаженной памяти на урквартовские капиталы, но русскими руками. Низкие и маленькие, двухсотсильные паровозы озорные ребята зовут «клопами», а вагоны — «клоповниками».

Названия меткие и удачные. Особливо насчёт вагонов. Их набивают до отказа. Никакое железнодорожное определение, вроде «8 лошадей, 40 человек», не подходит. «Клоповники» частенько принимают в себя добрую полсотню. И, сохрани бог, от заботливого проводника, то и дело подтапливающего чугунные печки, — бабочки с ребёнком у груди. Начинается форменная битва между сторонниками тепла и прохладца с чистым воздухом.

Стоит, скажем, пассажир у открытого окна и любуется на окрестности, а бабочка с ребёнком вопит:

— Закройте окно-то, ведь на улице-то морозно…

Пассажир отшучивается, дескать: «Закрою, так теплей на улице не будет».

Но вот на бабочкину защиту другие встают, и уже сердитый мужской голос кипит:

— Ты брось фулиганить, говорят, закрой, так закрой… Нечего…

— А ты не тычься… Я тебе не холуй…

— А что за такое ваше благородие? Цаца какая…

Из всех углов посыпались возгласы «за» и «против». Пассажир у окна проглотил последний веский аргумент: «А дыхать чем будете? Вонью? Париться?» Это кроет на менее веский козырь: «Ничего, — пар костей не ломит, а вошь тепло любит». Окно закрыто. Инцидент исчерпан.

40 вёрст меж Кыштымом и Карабашем поезд покрыл рывками за три часа. Бывает и больше. Здесь время нипочём. Остановки — где надо и где не надо.

Железная дорога идёт красивыми местами, между крутых и высоких гор, по отцветающим долинам. Тропа извилиста, крутит в стороны, бросая с рельсы на рельсу вагоны, «выматывая душу» плотно сжатых мучеников-пассажиров. После каждого толчка кто-нибудь тяжело вздыхает:

— Упаси боже, ежели что случится, каша будет — костей не соберёшь.

— А «что» было и не раз. Совсем недавно поезд на бегу сверзился в трясину. На счастье, кости пассажиры собрали. Повезло. А может, ведь и не поздоровиться.

— Всё до поры до времени…

Так до «поры» и ездят. Ладно, если придёт такая пора, что Комбинат за ремонт дороги примется, а вдруг да та, другая…

Было темно, когда проводник, смотря на которого я так и ждал, что он вытянется и молодцевато зыкнет: «Станция Карабаш», — зевнул и лениво протянул: «Вот и прие-а-ахали…»

«Клоп» отхаркнул сразу столько пара и дыму, что в нём потонуло всё, и, отцепившись, укатил в депо. А на станции ревела гармонь, провожали призывников в теплушки, трещал под каблуками, весело гикали возчики, толкались грудами у распахнутого окна дежурки, где давали билеты «Карабаш — Кыштым», гремели телеги, унося приезжих по берегу пруда к заводу.

На пруду распластались и уснули сотни отражений. Воздух был наполнен резкими ударами, свистом локомотивов, отвозящих от ватержакетов огненную жижу шлака.

Это — Карабаш.

П. Кин.

Уральский рабочий, 15.10.1926

Читайте также:

Поделиться
Класснуть
Отправить
Вотсапнуть
Переслать

Рекомендации