Поездка на Чусовские озерки. Статья В. Соловьёва 1888 года
- Информация о материале
- Автор: В. Соловьёв
В журнале «Природа и охота» за 1888 год мне попалась статья В. Соловьёва о посещении Чусовских озёр годом ранее. В наши дни это Большое и Малое Чусовские озёра около Верхнего Уфалея в Челябинской области. Привожу эту статью полностью.
В 15 верстах от Верхне‑Уфалейского завода, к северо‑востоку, в даче Каслинского завода, находятся, так называемые, Чусовские озерки, дающие начало одному из двух главных истоков известной реки Чусовой. Исток этот называется речкой Полдневой или Полуденной Чусовой, в отличие от другого истока, называемого Глубокой Чусовой, берущего начало к северо‑западу от Чусовских озерков, в кряже гор, из которого берут начало почти все значительные речки и реки округа: Уфалей, Кукозар, Нязя, Бардым, Серга, Ревда и другие.
Я слышал много рассказов о живописности берегов Чусовских озерков, об обилии там уток, от крика которых по вечерам будто бы стоит стон‑стоном. Мне давно хотелось поохотиться на уток на озерках, но всё как‑то не удавалось. Кроме охоты, у меня была ещё цель съездить на Чусовские озерки, именно: определить имеющимся в моём распоряжении барометром‑анероидом (Hottinger et Co. № 3155) высоту этих озерков над уровнем моря.
После долгих сборов и откладываний я, наконец, выбрал свободное от службы время — 5 августа — и после полудня отправился на озерки. В качестве товарища и гребца при предполагаемых разъездах на лодке по озёрам я взял с собой одного из заводских лесников, некоего Никиту Ч., страстного охотника и рыболова.
Позволю себе сказать несколько слов о личности моего сотоварища, Никиты. Это человек роста немного выше среднего, плечистый, немного сутуловатый, лет пятидесяти с хвостиком, ещё совершенно бодрый и крепкий. Густая, круглая, недлинная борода какого‑то выцветшего желтоватого цвета покрывает более чем половину его лица. Из‑под густых, нависших бровей светятся узенькие глазки, бывшие когда‑то светлыми и зоркими, а теперь помутившиеся от долгого употребления и отчасти от усердных возлияний. Об этом же свидетельствует и кончик носа, принявший алый цвет вечерней зари. На голове целая копна грязновато‑русых с проседью волос, торчащих во все стороны из‑под надетого на затылок картуза. Вся видимая часть лица, незаросшая волосами, приняла, тоже, вероятно, от долговременного пребывания на открытом воздухе, красновато‑серый цвет. Одет Никита в розовую ситцевую рубаху, а сверху в какую‑то поддевку нараспашку и старые вытертые плисовые штаны. На ногах громадные сапоги. Несмотря на довольно‑таки свирепый вид и грубую речь, спутник мой нрава очень добродушного и любит поговорить, причём сильно жестикулирует руками.
Всё свободное от службы время Никита проводит на охоте и, как подобает истому промышленнику, редко употребляет ружьё, а больше налаживает капканы для зверей и зверьков и разные поставушки для птиц. Последнее, однако, как он говорит, было прежде, а ныне нельзя — начальство не велит. Весною, по насту, безбожно гоняет коз, оленей и сохатых. Рыбу ловит преимущественно удочкой, в особенности хариусов по мелким лесным речушкам, а также мордами.
После ненастья, продолжавшегося несколько дней, 5 августа выдался солнечный денёк, и пара лошадей, заложенных в корзинку (по местному — коробок), куда поместились я, Никита, кучер и собака, покатили нас на озерки по непросохшей ещё дороге. Дорога была неважная — избитая и местами очень топкая; но, благодаря нескончаемым разговорам Никиты, не казалась ни длинной, ни утомительной.
Выехав за селение завода, я завёл с Никитой разговор:
— А что, Никита, теперь, летом, зверя, я думаю, никакого промышлять не стоит, — не найдёшь, да и шкура негодна?
— Это так. Окромя барсука, теперь, пожалуй, никого и не найдёшь, а и найдёшь, куда с ним — одежда летняя, никуда не годна. А съедобный зверь в таких болотах да заломах укрывается в эту пору, что и не продерёшься к нему. Барсук вот — другое дело; он и теперь статья выгодная; сам суди: овчинка с него стоит 40 копеек, да сала добудешь фунта 2, а то и 3. По 20 копеек за фунт уж все дадут, — знаешь, слыхал, поди, сало это больно полезно; ну и считай за овчинку 40, да сало 40 — вот тебе и восемь гривен, а то весь рубль.
— Как же ты добываешь барсука‑то? В капканы или стреляешь?
— Пошто стрелять. На это такие собаки есть. У меня вот теперь есть собака, старая‑престарая, уж и зубов вовсе нет, все съела. Сколько я с ней перебил этих самых барсуков — страсть. Хотел я было, этак, убить эту собаку — стара уж, негодна, да лесничий, спасибо ему, надоумил: «Разве, говорит, она тебе не заработала? Покорми, ведь уж недолго ей жить». Ну и кормлю. Слава Богу, ещё ноги ходят, глаза видят, добываю на семью хлеба; кусок‑то собаке и не расчёт.
— Доброе дело. А всё‑таки как же ты с собакой‑то добываешь барсука? Гонит она его или ловит?
— Нет. Вот, видишь ли, у меня далеко в округе, по горам и шиханам, давно уж примечены норы барсучьи, где барсуки живут из года в год. Барсук, как тенятник (паук), живёт завсегда один. Убьёшь барсука в норе, на другой год, глядь, новый её уж окортомил и живёт. Ну так вот, приедешь на место, где норы есть, и если есть зверь, собака сейчас скажет — залает. Барсук в нору, собака за ним туда же, и пойдёт грызня, кто кого. Напоследок собака всё‑таки возьмёт верх — задавит барсука. Иной раз собака вылезет из норы вся в крови — больно уж кусается, проклятый.
— Ну, задавила собака барсука в норе, так ведь нужно добыть его оттуда?
— На это у меня есть такой крючок железный, как багор. Нащупаешь крючком, зацепишь и вытащишь. Иную пору ещё живого вытянешь и добьёшь.
— Ну, а медведей бивал ты или не случалось?
— Одного только Бог привёл на веку‑то, с капканом. Мы ведь больше всё капканы на них, на проклятых, ставим. Задерёт где‑нибудь лошадь в табуне, али у кабанщика (углежога), тут сейчас капканы и насторожишь. Да мало их у нас. Леса повырублены, везде народ, а этот зверь любит, чтобы ему тихо, спокойно было; ну и отшатился. Вот теперь по Калинычеву увалу ходит медведица с медвежатами; надо непременно капканы поставить. Падаль там есть — задрала уж. На той неделе (то есть на прошедшей) случай был: идёт наш кабанщик (углежог) по лесу, копей ищет — отшатились куда‑то от балагана, — и недоуздок в руке. Видит какой‑то зверёныш карабкается на лесину. Кабанщик хотел его хлестнуть недоуздком‑то, да и увидел — тут же около спит медведица. Он бросился без ума бежать, не помнит, где и недоуздок оставил.
Нет, это что медведи, — продолжал разговаривавшийся мой спутник, — я тебе расскажу, как однажды я башкира стрелял; вот это так дело. Иду я осенью лесом. На Нязю (речка) наладился поудить хариусов. А уж снежок пал в ту пору. Вижу следы. Сосчитал. Прошли трое. «Гляди, — думаю себе, — это башкиришки, по чужим бортям шляются, мёд достают». А в той стороне и мои борти были. Вот я пошёл следом. Иду. Дошёл до своей борти. Борть цела, а под деревом всё истоптано: видно, лазили, да мёда не достали — крепко завинчен шкворень у дупла, без ключа не добудешь. Пошёл следом дальше. У другой борти тоже истоптано, а борть цела. Я дальше. Слышу, говорят. Прислушался — и то башкиры тараторят по‑своему. Подкрался я потихоньку, гляжу: один башкир на борть залез, а двое стоят под деревом. Зло меня взяло. Выхватил из‑за пазухи револьвер да как бухну в того, что на лесине‑то сидел. Он у меня комом на землю и покатился. Двое‑то других сейчас — лататы, только их и видел. Подскочил я к дереву и давай колошматить башкиришку. Разобрался с ним по‑своему, чтобы не повадно было в другой раз по чужим бортям лазить. Только вижу под ним кровь; я оробел, бросил его тут и ушёл на Нязю удить.
— А как же башкир‑то? — спросил я.
— Что им, проклятым, делается, — отдышался, должно. После видал я его на Иткуле (башкирская деревня в 25 верстах от В.‑Уфалея), живёт, ничего; сказывал, что пуля ему только на плече ссадила кожу.
— Не жаловался он на тебя?
— Куда ему, — не посмеет. Ведь за дело я его поучил. Рад, поди, что жив остался. Да и давно это было, — прибавил Никита, помолчав немного.
Слушая рассказы словоохотливого Никиты, мы проехали, не заметив, 15 вёрст и были уже у саймы на берегу Нижнего озера.
Нужно сказать, что право рыбной ловли на Чусовских озерках находится на аренде у купца К–ва, который заарендовал озёра у управления Кыштымских заводов 4 года тому назад, сроком на 12 лет. Ныне К–в умер. Право аренды осталось за наследниками. На берегу Нижнего озера арендатор К–в выстроил сайму, то есть избу для житья рыбаков зимой, когда производится ловля рыбы. При избе есть службы и сараи. Летом на сайме живёт охранитель арендаторских прав, сторож, в сообществе целого стада коз и крикливой орды гусей, уток и кур.
Вот к этой‑то сайме и прибыли мы в 4 часа вечера.
Сторожа на сайме не было. Он удил рыбу на озере. Никита начал его звать к берегу, крича во всё своё здоровое горло. Я тем временем осматривал озеро. Изба выстроена на южном берегу озера, на пригорке, покрытом сосновым лесом и круто спускающемся в озеро, которое широко раскинулось под нашими ногами. На противоположном берегу (то есть к северу) виднелся вдающийся в озеро, скалистый при основании и покрытый на вершине лесом, мыс. По объяснению Никиты, мыс этот называется Каменный и представляет единственное место, за исключением берега под саймой, где возможно выйти на берег из лодки. Остальные берега озера недоступны, потому что состоят из всплывших на поверхность воды пластов торфа — лабазов, как их здесь называют, поросших осокой и камышом. Лабазы имеют ширину в некоторых местах до 5, а в некоторых до 20 саженей. За ними, ближе к настоящему берегу, есть изредка небольшие пространства открытой воды — окошки или колбины, по местному. Эти колбины, недоступные для охотника ни с берега, ни с озера, и составляют главные притоны уток.
Все эти сведения были мне переданы Никитой ещё дома и отчасти по дороге на озерки.
Спустившись от саймы до половины пригорка, я увидел всё озеро. Ветра не было. Озеро представляло громадное зеркало, кое‑где и изредка волнуемое метнувшейся рыбой. За исключением двух мысов, у саймы и Каменного, озеро окружено ярко‑зелёной лентой осоки и камыша на лабазах. За осокой, далее к берегам, тянется вторая лента, шириною в несколько десятков саженей, из погибшего, почерневшего соснового леса, обхватывающая озеро как бы мёртвым кольцом. Ещё далее берега постепенно переходят в покрытые лесом горы, замыкающие горизонт кругом. Очертания берегов, отражаясь в неподвижной воде, принимали двойную ширину, и этим придавали какой‑то фантастический вид всей картине. Небо было ясно и склоняющееся к западу солнце освещало косыми лучами эту действительно прекрасную картину.
Залюбовавшись видом на озеро, я не заметил, как Никита, дозвавшись сторожа, подошёл ко мне и тоже любовался озером. Его вполголоса сделанное замечание: «Эка благодать… подумаешь, создаст же Бог!» — отвечало моему настроению, и я молчал, наслаждаясь видом. Мне стало жаль погибшего безвременно леса.
— Отчего это, Никита, — спросил я, прервав молчание, — лес по берегам озера погиб?
— А это видишь ли как. Когда покойный К–в арендовал озёра у Кыштымцев, то сделал в нижнем истоке плотинку. Это откуда река Полдневая выпадает. Поднял воду, почитай, на целый аршин; берега‑то затопило, ну а, сам знаешь, сосна в воде не растёт, вот и погибла.
— Для чего же К–в поднял воду?
— Кто его знает. Говорили, будто для того, что, как воды будет больше, так и рыбы прибудет. Да только что‑то не слышно, что рыбы‑то прибыло.
— Сколько лесу‑то загублено!
— Страсть! Видишь, сколько почернело; это всё подпрудило и погибло. Кыштымцы, сказывают, взыскали с К–ва за этот лес 400 рублей. Да лесу‑то не вернёшь.
В это время подплыл к берегу сторож и, вытащив лодку, подошёл к нам.
— Здравствуй, дедушка.
— Здорово живёте, — отвечал старик, выдавая выговором и всей фигурой уроженца далёкой Вятки.
— Что, дед, есть утки на озере?
— А беда! Уж как вечер настанет, так и сам увидишь. Вечор я удил, а утки‑то надо мной туда да сюда, так и сигают, словно их кто гоняет; а крику у них — что тебе базар, али… Эй ты! Коней‑то не пускай, — не договорив, закричал он моему кучеру, который, отложив лошадей, хотел отпустить их на корм в лес.
— Ничего, дед, кони не уйдут, — привычны к этому, — сказал я.
— А не жаль коней, так мне что, пожалуй, пускай.
— Да ведь я говорю, что не уйдут, привыкли.
— Уйти не уйдут; а как уведут?
— Кто?
— А башкиры‑то. Они постоянно здесь шатаются. Иткуль‑то недалеко. Почево только их лукавый сюда и носит! Тьфу! — отплюнулся в сторону старик.
Иткульские башкиры действительно славятся как отчаянные конокрады. Много от них терпят жители окрестных деревень и заводов.
После такого объяснения старика мне показалось небезопасным пускать лошадей на траву, и я приказал кучеру накосить травы, привезти на сайму и запереть коней в конюшню.
Вернувшись с озера к сайме, я сделал отсчёт по барометру и, взяв ружьё и патронташ, обратился к старику:
— Ну, дед, я имею позволение от арендатора взять одну из лодок и отправиться на охоту, а потому покажи‑ка, которая лодка получше.
Старик, поворчав что‑то себе под нос, указал на одну бывшую на озере лодку‑душегубку (выдолбленную из одного дерева) и сказал:
— Вот лодка, берите; а другие в сарае, тащить надо; да они, поди, и рассохлись, потекут. Весло на берегу. Возьмите любое.
Спустившись к озеру, выбрав два одноручных весла и спустив лодку в воду, мы уселись в ней так: Никита сел в корму с веслом; я поместился впереди с ружьём, а между нами улеглась собака. Оттолкнувшись, мы направились вдоль берега, вправо от саймы к востоку.
Отъехав около полутораста саженей от саймы, вошли, как мне показалось, в залив. Но это было устье протока из Верхнего озера в Нижнее, или, как здесь говорят, устье верхнего истока. Только что завернули в этот исток, как вправо от меня из лабаза вырвалась кряква и потянула на озеро. Опасаясь быстрым движением опрокинуть вертлявую лодчонку, я пропустил удобный момент и безвредно для кряквы отсалютовал из обоих стволов. Гром выстрелов повторился эхом несколько раз. Проехав вверх по истоку с полверсты и встретив 5–6 уток, поднимавшихся не в меру, повернули назад в озеро. Выйдя в него, поплыли дальше. Уток не было. Никита утешал меня, что, дескать, ещё рано, а вот погоди, что будет, когда будет смеркаться. Часы показывали 6, значит, до сумерек не больше полутора часов, и я терпеливо ждал сумерек и уток. Плывём. Миновали Каменный мыс. Доплыли до Нижнего истока, то есть объехали более половины озера, а уток нет. Пошли в исток и начали спускаться вниз по течению. Я положил и ружьё — некого стрелять. Вдруг вырвались из‑под носа лодки пара чирят. Я выстрелил. Один пал на воду, а другой, подранок, упав в воду, живо скрылся в осоке, так что его не могла найти и собака. Берега истока представляют такие же лабазы и погибший лес, как и берега озера.
Вскоре шум воды показал, что плотина недалеко, и действительно, выплывая из одной из бесчисленных кривулей истока, мы увидали грубо сделанную из булыжника плотину. Добравшись до плотины, мы причалили к ней и вышли из лодки поразмять затекшие от долгого сидения ноги. Да и Никита утомился порядочно; хотя он и храбрился, говоря, что нисколько не устал, но совсем задохся, и пот лил с него ручьём.
Плотина устроена между двух горок, сходящихся подошвами довольно близко одна к другой, и представляет просто вал из наваленных беспорядочно довольно крупных камней. В середине вала сделан водослив для спуска излишней воды. Впереди этого водослива, со стороны озера, поставлена мелкая частая решётка из дранок, переплетённых шнурками, дабы рыба не могла уходить из озера. По-видимому, эта последняя цель едва ли достигается: решётка старая, местами поломана. В стене же плотины есть много значительных дыр, через которые свободно протекает вода и рыба может выйти не менее свободно.
Разность горизонтов воды перед плотиной и ниже её, на взгляд, около 12 вершков. Ниже плотины исток, или уже речка Полуденная Чусовая, принимает вид обыкновенной лесной речушки с густо заросшими ольхой и талом берегами.
Походив по плотине, отдохнув, мы опять уселись в лодку и направились к озеру. В береговых осоках начали покрякивать утки. Солнце в это время спустилось уже низко и начало закрываться лёгкими облаками, появившимися с юга и понемногу затягивавшими небо. С юго‑запада потянул ветерок.
Выбравшись из истока, я был поражён новым видом озера. Облака на западе загорелись вечерней зарёй, и под их ярким красным освещением чёрная днём вода озера приняла цвет крови, а гребни поднявшейся небольшой зыби переливались разными тонами цветов — от розового до тёмно‑красного. Вся движущаяся и волнующаяся масса озера была заключена в неподвижную рамку неподвижно стоящего леса по берегам и также освещённого красным светом зари. Эффект был поразительный! По мере угасания зари менялось и освещение картины.
Пока я любовался этим новым видом озера, Никита усердно грёб, подвигая лодку в северо‑восточный угол озера, где, по словам сторожа на сайме, уток по вечерам летает всего больше. Я не заметил, как мы прошли Каменный мыс.
Сильный плеск волны о лодку и брызги воды вывели меня из созерцательного состояния и возвратили к действительности. Оглянувшись назад, я увидел, что дело — табак: озеро начинало сердиться; везде были видны зайчики. Ветер усилился и превратил зыбь в порядочную волну. Лодку нашу преизрядно покачивало, а набежавшая тучка начинала основательно промачивать нас дождём. Видя, что охоте сегодня не бывать, а дай только Бог добраться домой, мы повернули к сайме. Когда мы были почти на середине озера, налетел шквал. Дождь усилился, и стало почти совсем темно. Нас так раскачивало и подбрасывало на нашей душегубке, что я, вообще не особенно робкий в лодке, начал подумывать — доберёмся ли мы до саймы, и посматривал по сторонам, выбирая место, куда будет ближе плыть к берегу, если нас выбросит из лодки.
Никита забыл свою словоохотливость и свою поговорку, употребляемую им кстати и некстати: «Донеси, Господи, домой, не стану ссориться с женой»; а на мои опасения, доедем ли мы, упавшим голосом повторял: «Бог милостив, авось доедем. Никто как Бог» и т. д.
Волна поминутно захлестывала лодку, которая, возвышаясь бортом над водой не более 4–5 дюймов, давала свободный доступ почти каждой волне.
В совершенной уже темноте, промокшие, и в лодке более половины залитой водою, мы плыли на мерцавшее в темноте освещённое окно саймы и едва‑едва добрались до берега. Вытащив лодку на берег и придя в избу, мы были очень довольны, что остались живы и невредимы; об охоте уж и не поминали. Сняв с себя промокшее платье и развесив его сушить возле печки, я промыл и протёр замоченное ружьё. Покончив с ружьём и накормив собаку, принялись мы с Никитой и кучером Яковом за чаепитие и ужин. Звал я и сторожа в компанию, но он сердито отказался:
— Не хочу я… не пил я чаю‑то, что ли. Да у меня и свой есть.
Причиной дурного расположения духа старика было то, что, когда я мыл ружьё, а Яков готовил самовар, старик успел уже поссориться с Никитой. У него, по‑видимому, были какие‑то старые счёты с Никитой, да ещё угораздило Никиту пошутить насчёт храбрости вятских, которые, будто бы, семеро одного не боятся, да припомнил ещё, как когда‑то давно вятские толокно в проруби мешали и чуть реку Вятку не запрудили, и ещё что‑то в этом роде. Старина разгневался, залез с ногами на лавку в углу избы и, попыхивая своей носогрейкой и поминутно сплёвывая, ворчал себе под нос.
Покончив с чаем, мне захотелось вывести старика из его мрачного настроения. Я завёл с ним разговор: откуда он родом, давно ли в наших краях, сколько получает жалованья, хорошо ли живётся на сайме, не тоскует ли по Вятке и т. д. Никиту я предупредил, чтоб он не раздражал старика своими шутками.
Сначала сторож отвечал нехотя и односложно, затем понемногу разговорился, вылез из своего угла и, стоя посреди избы, пустился в рассказы, как он ходил в караване, как его любил хозяин и пр., так что и конца не виделось его рассказам.
Нужно сказать, что на заводские караваны, отправляемые весною из Нязепетровского, а главное — из Нижнеуфалейского заводов, по реке Уфе, бурлаками нанимаются преимущественно вятские рабочие. Некоторые из них, в особенности одинокие, которым не к чему идти домой, сплавав на караване несколько лет подряд, остаются на жительство в заводах. Сторож на сайме был именно такой оставшийся в заводах бурлак.
Меня начинало клонить ко сну, и я, постлав на лавке плед и устроив изголовье из подушки с экипажа, собирался на боковую.
Сторож, заметив это, взял со стола лампу и, поднеся к стене, возле которой я устроил себе постель, сказал:
— На‑ко, погляди?
Я взглянул и ужаснулся. Из щелей и пазов стены выступали нестройные полчища неплательщиков с явным намерением поживиться насчёт моего грешного тела.
Я не знал, что делать, и молча раздумывал, как бы устроиться на ночь так, чтобы не представлять из себя готового блюда этим людоедам.
— А ты вот что, товарищ, забери с собой одежду-то да айда на чердак. Там вольготнее выспишься, — прервал мои размышления сторож. Никита поддержал его мысль, добавив, что, дескать, все, кто приезжают на озеро летом, всегда спят на чердаке; оно, хоть и продувает, да зато этих проклятых тварей нет, — пояснил он в заключение.
Дождь в это время перестал. Ветра не было. Выбирая из двух зол меньшее, я последовал доброму совету и, сделав отсчёт по анероиду, отправился на чердак, где, растянувшись на охапке сена, немедленно же заснул.
На другой день я проснулся от пробиравшего меня холода в 3 часа. Никита уже не спал. Поставив самовар и выпив наскоро по несколько чашек чая, мы заторопились в лодку, предполагая вчерашнее неудачное поле наверстать сегодня утром.
Утро было тихое. На озере стоял густой туман. Занималась заря. Усевшись в лодку, мы взяли на этот раз направление влево от саймы и поплыли вдоль западного берега озера. Этот берег, от саймы до Нижнего истока, представлял такие же лабазы, как и противоположный.
Доплыли до Нижнего истока, спустились по нему до плотины, вернулись обратно в озеро, а мне ни разу не удалось выстрелить. Подняли несколько штук уток, но они вылетали или позади лодки, или далеко из‑за лабазов и вне выстрела.
Доехали до Каменного мыса, причалили и вышли на берег поискать рябчиков. Походили, не нашли ничего и вернулись к лодке. Плывём дальше, а уток нет. Недалеко уж и Верхний исток; объехали почти всё озеро. Озеро это от саймы к Каменному мысу около 1 версты, а в перпендикулярном направлении — около 2 вёрст.
Недалеко от устья Верхнего истока из осоки вылетела кряква. Я выстрелил, и утка упала в осоку, на лабазы. Тут я убедился, что лабазы действительно прескверная вещь и берега озера, где лабазы, — недоступны. Но расскажу по порядку: утка упала, как я сказал уже, в осоку. Я послал собаку. Но только что собака выпрыгнула из лодки на берег, густо поросший осокой, последний немедленно опустился под тяжестью собаки в воду. Собака, не имея возможности ни плыть, ни идти по этой трясине с трудом карабкалась по направлению к утке.
В это время я попробовал смерить глубину озера возле самого лабаза, в который лодка уткнулась носом. Оказалось, что весло длиною около 2 аршин и рука, опущенная с веслом по локоть в воду, не достигает дна. Собака нашла утку и, держа её в зубах, возвращалась к лодке. Не дойдя до лодки 6–7 шагов, она положила утку на траву и, дотащившись к нам вся мокрая до ушей, легла в лодку, высунув язык. Никаким способом не мог я заставить её снова пойти в осоку и донести утку. Подобных фортелей я никогда до сих пор не замечал за своей собакой.
Попробовали мы с Никитой, хватаясь за осоку, подвинуться к утке на лодке, предполагая, что берег под лодкою также опустится, как под собакой. Сколько ни старались, ничего не могли поделать — лодка зашла в осоку до половины длины, а дальше — баста, не идёт да и только. Бросить же утку жаль. Попробовал я встать ногой на осоку — куда там, так и идёшь в воду, да, того гляди, ещё прорвётся торф и вовсе ухнешь. Наконец Никита придумал. Положив на осоку 2 бывшие с нами вёсла, дощечки, служившие лавочками в лодке, и бросив на них свою поддевку, Никита, перекрестясь, растянулся брюхом по осоке и кое‑как, с трудом, достал‑таки утку. Собрав в лодку вёсла и скамейки, мы с превеликой возней выдернули лодку обратно в озеро. Ну лабазы!
Добравшись до устья Верхнего истока, по которому мы плавали уже вчера, поплыли по истоку вверх с целью пробраться им до Верхнего озера. На протяжении около версты вверх исток имеет ширину не менее 6–8 саженей, очень глубок, извилист до невозможности, течение незаметно. Берега — кое‑где лабазы, но большею частью непроходимые заломы из повалившегося, погибшего леса.
Затем от устья реки Ольховки, впадающей в исток справа, исток становится постепенно всё уже и уже, так что вскоре берега сблизились до того, что лодка едва проходила, задевая бортами одновременно оба берега. Подпруда кончилась, и здесь уже заметно течение. Берега представляют кочковатое болото с осокой и камышом, достигающими высоты более сажени.
Встав в лодке на ноги, ничего нельзя было видеть, кроме верхушек леса на горах, по бокам довольно широкой долины (издола, как говорят здесь), по которой протекает исток. Плыть стало невозможно.
Положив ружьё, я переместился в самый носок лодки и, встав на колени, принялся помогать Никите проталкивать лодку вперёд. Работа моя состояла в том, что, ухватываясь руками за осоку по берегам, я направлял нос лодки в нужном направлении. При крайне извилистом направлении русла истока лодка, подталкиваемая с кормы Никитой, поминутно упиралась носом то в тот, то в другой берег, и направлять нос было необходимо. Никита, действуя веслом, как шестом, упираясь им в берега, а я, ухватываясь за осоку просто руками, бойко подвигали лодку вперёд. Сначала это казалось занятно и нетрудно, но вскоре мы оба обливались потом и в висках стучало. Разговоры смолкли сами собою. Слышно было только шуршанье осоки и изредка пыхтенье Никиты. После получасовой безостановочной работы, вывернувшись из‑за крутого поворота, мы неожиданно очутились на озере, близость которого не замечали до последнего момента.
Озеро, в которое мы попали, очень небольшое, называется почему‑то Лебяжьим озерком. Длина его около 80 и ширина до 50 саженей. Берега кругом поросли осокой.
Немного отдохнув в лодке, мы переехали это озерко вдоль и, с трудом найдя в осоках противоположного берега устье истока из следующего озера, пошли по истоку вверх тем же способом, каким шли до Лебяжьего озерка. Разница была только в том, что в одном месте было так мелко, что пришлось выйти в кочкарник и, идя берегом, протащить пустую лодку несколько саженей.
Проработав около часа времени, мы добрались до Верхнего озера. Это озеро длиною с севера на юг будет около 1 версты, а шириною до 300 саженей.
Выйдя из истока в озеро, мы повернули налево и пошли вдоль берега. Восточный берег этого озера, вплоть до устья речки Каменки или малой Ольховки, впадающей в озеро с юго‑востока, — гористый, покрытый сосновым лесом, спускающимся до самой воды. Южный берег низменный, но сухой. С запада к озеру примыкает зыбкое торфяное болото, протянувшееся далеко от озера (на запад). На севере кочкарник, по которому, следуя извилинам истока, мы пробрались на это озеро.
В вершине торфяного болота, к западу от Верхнего озера, есть ещё маленькое озерко, исток из которого, проходя по торфянику, впадает в Верхнее озеро.
Этот исток, носящий название Ключ, совершенно недоступен для прохода на лодке, и потому нам не удалось пробраться на последнее, самое верхнее озерко. Объехав Верхнее озеро кругом, мы отправились тем же путём обратно. Пробираться по истокам вниз по течению было сравнительно легче: осока была уже попримята, да и течение, хотя и несильное, было не против нас.
Без особых приключений в 12 часов дня мы вернулись на сайму. Когда мы плыли вперёд ещё широкой частью истока, я стрелял несколько раз и убил двух уток, да на обратном пути ещё одного чирка и бекаса. Результатом поездки были: 4 утки (2 кряквы, 1 плутоноска и 1 чирок), бекас… и… сильно изрезанные об осоку пальцы рук.
Несмотря на такой плачевный результат, я вернулся на сайму очень довольный своей поездкой по местам, на которых до сих пор ещё не бывал.
Не знаю уж, по какой причине сторож на сайме был сегодня точно другой. Как только мы вернулись, он сам засуетился ставить самовар, притащил картошки, предлагая сварить их, и даже предложил Никите съездить с ним на озеро с сетью, наловить рыбы на уху. Никита согласился, но, к сожалению, они вернулись с озера с пустыми руками — не попалось ничего.
Напившись чаю и закусив, я приказал закладывать лошадей, ехать домой. Сторож сильно искушал остаться ещё на вечернее поле, рассказывая о тучах уток, которые сегодня будто бы вылетят из болот на озеро, и что, дескать, причиной неудачной охоты вчера была дурная погода и т. д.
Мне и самому это представлялось также, но… мне нужно было на службу, и потому, сунув сторожу несколько серебряных монет, я сел в корзинку и поехал домой, дав себе слово при первой возможности снова приехать на озеро.
Хотя охота в смысле стрельбы и количества убитых не удалась (я сделал 11 выстрелов и убил 6 штук), но вообще эта поездка на озёра доставила мне много удовольствия, и я возвращался домой, строя планы о следующей поездке туда.
В заключение ещё несколько слов о рыболовстве на озёрках. Ловля рыбы арендатором производится только зимой неводом и котцами. Ежегодный улов рыбы крайне непостоянный: иной год вылавливается до 700, а иной — едва 300 пудов. Преобладающие породы рыбы в озерках: чебак, окунь, язь и щука; изредка попадаются налим (не крупнее 6–8 вершков) и карась. Охоту с удочкой летом арендатор разрешает любителям беспрекословно, и многие из верхнеуфалейцев, любители этой охоты, ездят нарочно для этого на озерки.
Через несколько дней по возвращении домой, когда был получен с почты № 31‑й газеты «Екатеринбургская неделя», в которой печатаются бюллетени Екатеринбургской метеорологической обсерватории, я сравнил показания своего анероида, отмеченные на Чусовских озерках, с показаниями барометра обсерватории, сделанными в одно и то же время. Анероид мой сверен с барометром обсерватории. По вычислению оказалось, что Чусовские озерки (именно Нижнее) лежат выше Екатеринбурга на 105,791 метра, а над уровнем моря — на 377,91 м.
В. Соловьёв.
20 августа 1887 года.
Верхне‑Уфалейский завод.
Источник:
Соловьёв В. Поездка на Чусовские озерки // Природа и охота. 1888. Июль.
Читайте также: