Ураловед

Портал знатоков и любителей Урала

5 1 2 3 4 5 Рейтинг: 5.00 Голосов: 2

- Дед, а деда! Расскажи, как золото мыли?

Дедуня устал за день, ворчит:

- Заладил: золото, золото! Како к чёрту золото. Глина она и есь глина, чё ешшо скажешь? Ежели перхотинки сухоньки, дак плават, не тонет.

- Да ну? - Вскакиваю с дедовых колен, не замечая подначки.

- А мне робя говорили, что на Азовке стары люди золотом ажник зверя били, будто оно шибко тяжёло?

Сказ Дед ТопазишкоМолчит дедко. А я то, знаю, охота ему поговорить, повспоминать себя молодым. Но тоже жду, выжидаю…

Дедко, в бороду усмехаясь, разглаживая её, буркает:

- Привяжется, чисто сургучина, али смолянина?!

Это он про меня, значит. Но это так, для начала.

-  Помыли мы, золото-то, ой поворочали песочку. Я так думаю, на Азовку потянет, не мене. По за всей Полевушке бузгались. На Чёрной кышкались, за Березовой, в Глубокой, Каменушке тоже мокли. И тут, и там, вода донимала. Откачивали, конечно, да что вспоминать, маята одна да и толькё.

На Церковке, помнится, мужикам шибко подфартило, да и то церковь ту землю быстрёхонько прибрала к рукам да давай под проценты давать. А кому это надо, задарма-то уторкиваться, вот и там заглохло. Одне только ямы, на память и остались.

Бывалочь, артелкой золото сдадим в контору, ну и само собой гульбище устроим. А куды денешься? Артель есть артель! Заскаредничаешь - сторониться станут. А то ославят за вроде как бабы боишься.

Вот так, друг перед дружкой и выставлялися…

Да только ведь мы не токмо золотом промышляли, а и каменья дороги сыскивали. Заразна эта затея, каменья-то самосветныя собирать.

Вроде ты и волен, гуляй себе, а семья-то? Одеть, обуть надо. В срамине детей не пустишь, суседи засмеют, на смех подымут. Чуть бабе огород вспахать - посадить поможешь, тут же убёгом, в лес.

С камешками тоже по-всякому приходилось.

Подфартит на самосвете, хорошо скупщику сдашь! Скупщик-от, хитра бестия, знат, в губерню не поедешь…

Далёко!

Цены скидывает. А куды денешься. Заартачится паскуда: то не так, это не эдак. Всё в брак норовит свалить, хоть сам выбрасывай.

Попервах так и делали, но опосля хитринку сыскали: Вылежаться  камешкам-то дашь, схлынет товар - так и выворотишь ему же.

А всё заразно это дело, затягивает как в пучину, - бросить сил не тучки, пока уж совсем здоровье не скрючит.

Щас - от  чё? Сидим себе возле лесу, отдыхаем. А ране?

Лес не вырублен был. Комара, паута, овода со слепнем - звон стоит: скотину поедом ели.  Та с ума сходила, ревьмя ревела.

Да, внучёк! Каменья-то искать, друг мой ситцевый, цела наука. Это чичас чё только не понаписано, а тогда во всем своим умом доходили. Всяк по своему докумекивал. Искали по приметам тайным, по травке, по росту, по цвету, по запаху. Глину, ту на вкус пробовали! Ну а про скрипы там и прочее говорить бестолку, показом надо. Тамо-ка, значит, так: двое ворот крутят, а третий - слухач, знаток этого дела соображает…

Наши те, золотари, мраморских обучили скрипулю, так те греха не побоялись, могильник весь разворошили.

Ну-к и без тайной силы, конечно же, не обходилось. Про неё, нечистую, тоже много чего понаплетено. Где и вправду со смыслом, ну а где - лишь бы побалаболить, либо страху навести от места кого отвести.

Иной раз сам понять не можешь: то ли и впрямь нечиста сила по лесу водит-крутит, то ли от лесной духмяности угорел.

В другой раз чуешь - место не хорошее, не жди добра, а тя туды так и прёт, так и ташшыт…

Я те вот одну историю побаю!

Наши в тупор, да и сысертски тоже, топазишки добывать зачали. А место друг от дружки утаивают.

Первым-то делом чё делаешь? По речке пробежишься взад-вперёд, посмотришь где чего понамыто да порасбросано, ну и соображаешь, откуль чё.

Вышел из дому раным-ранёшенько, как твоя баушка говаривает, ни свет ни заря.

Охота она пуще не воли, так умны-те люди сказывают.

От Думенки до Чусовой-матушки быстрёхонько долетел.

По взгорочкам да по долам бегу, радуюсь. К Мочаловке подхожу - светать зачало. Заторопился. Дале совсем ходко, в мах пошёл. Дорога знакома, глаз не надо. Солнышко уж росу в елашках с трав сымать стало.

Гомон кругом - не нарадуешься! Птички поют, заливаются!

Душа ликует, слушает - не наслушается!

Пичуженьки друг перед дружкой показаться желают. Котора позвончая - колокольчиком звонким в кустиках назвенивает; друга опеть - пораспевнее, а котора - тенькает да и только, а душе - всё благосно!

А дух-от какой! Не надышишься! На ночных травах настоенный!

Баско кругом да мило! Ни один бы век так жил, птичкой Божией пел…

Жаль вот, что Бога-то по неволе в болезни и вспоминаешь…

Эдак и не заметил, как на Окатышев ручей выбежал, на сысертску половину, значит… Места там, вроде, таки же, как у нас, да не эки же: посветляя лес, повыше. А чисто кругом!!! Сосенки от наших, как бабы, отличку имеют: наши худы да высоки, у их -  вдвоем не охватишь.

В рябинник-от, заходить стал, чую, ну чё то не так. Обернулся раз, другой - нет никово. Дале - хуже. Решил спрятаться, притаиться за сосенкой. Думаю: «Нагонит кто, попутчиком будет. Ну а ежели что, поостеречься можно».

Стою, эдак-ту, рассуждаю сам с собой: «Кого это может в эку спозаранку по лесу таскать? От кого хорониться надобно?»

Слушал-слушал… токмо писк комаринный.

Опеть двинулся, а на душе неспокой. Место там горелое. Обернулся, да так и замер - вроде как дымок в воздухе от курева тает…

Тут меня робость обуяла.

Бросил наземь мешок со скарбом, к дымку бегом. Хвать-похвать, дыма-то и нету… и табачищем не пахнет. Поблазнило чё ли?

Вернулся - мешок на месте. Стыднёхонько стало, прости Господи. Дале пошвандил. Иду тепиричь осторожничаю, но не оглядываюсь.

Чую, ну, чую: кто-то зырит в спину…

На само Щучье озеро заходить не стал. Свернул влево, к Бараньим Ушам. До закопушки осталось шага с два, дымок-от передом  меня оказался и опеть, блазенью, тает. Поглазел пока не растворился завсе, развязал мешок, разложил всё к месту, за лопатой в болотце сбегал да в задумье вертаюсь…

Глянул рассеяно на старый выброс - а на горушечке-то да на самой-то вершиночке  топазишко  гранями высверкивает!  Граньками переливается, поблёскивает, так прям в  ладони тёплые и просится и будто говорит: «Возьми меня, согрей своим теплом, не зря же я в темноте да сырости тебя столько ждал?!»

Лежит, родименькой, у меня на ладони, как дитя малое, улыбается! А я опять, будь ты проклят, думу думаю: «Пошто это он на самом видном месте сиднем сидел, ежели кругом всё изроблено?  Ровно ево кто тут подсадил?!»

Только думай - не думай, а робить надо. Раскидал останец, дерновину сложил в сторонку, плахи убрал да в дудку нырнул.

Подрастёшь, дак покажу ямы-то те. Страсть, как в их красиво! Ровно в царских палатах! Тальк так серебром перхотным по стенкам и высвечивает…

Кышкаюсь по-маленечку. Накайлю, навалю в бадейку и - наверх. По солнышку гляжу - время далёко за полдень перевалило, ись приспичило, а сколь не бузгался - жилу, будто дурной телёнок корову высосал. В прошлот раз горсть наскрёб, а ноне - окромя подкидыша пустотель одна. На черешок зарылся, а всё бестолку. Где-то тут  матка лежит, а в руки, халера, не дается. Тово гляди земля сядет…

Не зря утресь, до зорьки, бабу некрасиву встретил. Да ещё с пустым подойником. Все приметы - не к добру, сматываться надо…

Напрыгавшись вверх-вниз, ухайдакался. Горько как-то стало. Плюнул в сердцах в дудку-то, тут и зашуршало…

Шарахнулся от испуга к соснам поближе, ан нет, не оввалилось.

Настороженно заглянул в нутро - вроде светит, что-то. Не утерпел, спрыгнул. Разглядеть толком не успел, как тёмно в дудке стало. В верх-от глянул - ёкнула селезёнка: дедушко там стоит!!!

Присел ко краешку, на бадажок олокотился, заглядывая, спрашивает:

- Ну-к  чё? Как дела внучек? Наскреб чё, нет  ли?!

Хоть и растерялся, все ж ответствую:

- Да нет, дедушко. Хоть тресни, ни единова струганца не сыскал.

- Ой ли сказываешь? Вроде как прячешь чё за пазухой?

Всколыхнулся я. Быстрёхонько поскреб под брюхом, да и показываю ему:

- Не мой это, на верху нашёл, ровно кто подбросил?!

Дедушко заулыбался, морщинки на лице глубже стали, приветливее.

- И верно баешь! Подброшенной он! Я его тебе и подкинул! Издалече за тобой приглядываю. Видал какой радостной шёл, птахами-пичугами, травой-муравой, туманом зыбким любовался. Вот те для радости душевной и дарю. А скажи, мил человек, от любви аль нужды тут колготишься?

Господи! На душе-то как легко стало! Рассмеялся. Как отцу родному всё и обсказал.

- Коли душе, - говорит, -  радость приносит, поскребись, покышкайся, а там жилу брось, завали и боле сюда - ни ногой. Вишь - как всё изварначили. Ну а мне недосуг боле с тобой лясы точить, дел у меня, ого…го как много! Где что насухо переложить, где понадёжнее припрятать!

Сказал эдак и растворяться зачал дымом махорочным. Штаны с рубахой уж пропали, только шляпа, ровно кора сосновая, долго ещё плыла по воздуху, пока у самого озера и этот дымок не растаял…

Сел, где стоял, на плаху отдохнуть, тут меня и отельмяшило: да ведь это дед Топазишко ко мне приходил! Удивляйся - не удивляйся, а от старателей-золотарей и не тако услышишь!

Посидел, пожевал тово-сево, за кайло взялся. Не успел и трёх разов вдарить - гнездышко-то и выпало. Робятушки - ровно опятушки: ровнёхоньки да гладеньки, не налюбуешься! Бузгать не надо - как ни вдарю, они всё боле да краше…

Жадность радостна обуяла. Думаю: «Ну, чичас наковыряю!»

Тут как зашуршало ...

Ну нет чтобы остановиться! Так нет, дай думаю, ещё разочек охобочу!…

Как ухнуло!

Тут меня по самы рёбрышки и завалило! Грудь, живот давит, бока скребёт, ноги в сыре… Вроде испужаться надобно, а мне смешно: Дедко меня за жадность пужнул маленько.

Выкарабкался - весь  мокрёхонек, а на душе легко так, ну не обсказать!

Обрат засобирался. Что надобно, в заплечину сложил. Назад, к

Думенке, отправился.

С туёй поры тамо и не бывал. Слово дадено!

Ты вот у меня маленечко подрастешь, дак я те покажу, где дед Топазишко живёт, подземным горным хозяйством заведует.

А чичас пойдем-ко, родимый, к дому, ко кровате потихохонькю.

Ишь - с Гнилого Углу потянуло, не простыть бы нам. А про золото я те уж завтре расскажу. Сёдни, вишь, не туды нас занесло. Но ничё, тако по старости быват.

Каки, внучок ты мой сердешный, ишшо наши годы?!

Вот завтре и исправимся...

© Владимир СУРЕНКОВ