Адольф Трофимович Мокроносов
- Информация о материале
- Автор: А.В. Добров
Одна из последних статей Александра Владимировича
В 1966 году я поступил на биологический факультет УрГУ и мимолетная встреча с Адольфом Трофимовичем Мокроносовым в коридоре биофака, хотя она продолжалась несколько секунд, образ моего будущего учителя и друга в деталях запечатлелся в моей памяти.
Высокий, чуть сутулый, с рельефным лицом и слегка вьющимися светлыми волосами, этот человек прошел мимо нас, в белом халате стремительной, уверенной походкой.
Однако, интуиция меня не подвела. Позже я узнал, что его дед Иван в русско-японскую войну 1904-1905 гг. воевал на броненосце «Цесаревич», в чине унтер-офицера участвовал в сражении русского и японского флотов в Желтом море. В ходе боя, после гибели офицера, взял на себя командование орудием. Будучи демобилизованным, Иван Мокроносов вернулся в свою деревню – Ленёвку с кипой книг и глобусом.
Отец Адольфа Трофимовича – Трофим Иванович воевал в Чапаевской дивизии «Красные орлы», а в 1920-е годы возглавил в Режевском районе коммуну бедноты «Луч».
По вечерам у костра коммунары читали вслух книги, а новорожденных детей, с общего согласия, называли именами литературных героев. Так, старшие дочери Трофима были названы Татьяной (в честь пушкинской Татьяны Лариной) и Земфирой (в честь героини пушкинских «Цыган»). Когда же в 1928 г. в семье Мокроносовых родился сын, коммунары читали книгу «Великие полководцы истории» 1870 г. о шведском короле – Густаве II Адольфе. Личность и деяния короля произвели столь сильное впечатление на коммунаров, что они долго спорили, как назвать нового члена коммуны – Густавом или Адольфом. В конце концов остановились на Адольфе.
Православная бабка новорожденного, несогласная с подобными издевательствами над христианскими традициями, похитила ребенка и пыталась крестить его в церкви. Но коммунары верхами догнали старушку на дороге, ребенка отобрали и стал он гордо носить не православное имя Адольф.
С ранних лет, погруженный в жесткую трудовую жизнь, Доля (как его называли в семье) стал книгочеем, читал все подряд: художественную, приключенческую, научную литературу. Вместе с отцом занимался подготовкой почвы, технологией посадок, уходом за семенами, растениями.
Он интересовался всем подряд. В селе Глинском на сосне над рекой Реж Доля с пацанами устроил маятник Фуко. Сколько радости было, когда маятник сбил поставленный деревянный брусок. Земля вертится! Доказано экспериментально!
Жить на Урале среди людей, которые по окончании сельхозработ уходили в тайгу на поиски самоцветов, и не интересоваться минералами – невозможно. И Доля погрузился в минералогию и даже вступил в переписку с академиком А.С. Ферсманом.
Под руководством Е.М. Берс он принимал участие в археологических раскопках на озере Мелком.
Позже в библиотеке режевской школы он познакомился с трудами К.А. Тимирязева и загорелся мыслью накормить досыта все человечество. Редкой породы был человек. Он не искал приключений. Они искали его по жизни.
После окончания школы в Реже Адольф приехал в Свердловск поступать на биофак университета. Жить было негде. Днем он готовился к сдаче экзаменов под памятником Я.М. Свердлову.
Вечером уезжал на станцию Гать, забирался в стог сена на ночевку. Однажды рядом с ним на скамейке оказалась пара молодых людей. Он – Александр Поличкин – руководитель танцевального коллектива. Она – его жена – балерина свердловской оперетты – Мария Андреевна Милакум. Разговорились. Выяснив, что абитуриент биофака – бездомный, Мария Андреевна предложила ему пожить на чердаке их дома. Когда стал проректором университета, А.Т. Мокроносов шутил, что его кабинет на втором этаже УрГУ находится примерно на том же месте, где он проживал во время вступительных экзаменов.
Позже иногородние студенты поселились на ул. Московской, 191 в бараке, который университет арендовал.
Во время учебы Доля заложил в ломбард цейсовский микроскоп. Мать его Мелкозерова Евдокия – неграмотная женщина – привезла мешок картошки и выкупила микроскоп.
Уже на втором курсе мне предложили работу в лаборатории биофизики, где, учась на дневном отделении, я работал лаборантом (на 0,5 ставки), выполняя задание моего шефа – Рыбина Игоря Алексеевича, по ремонту различного оборудования и изготовлению простых устройств для научных исследований и учебных занятий. Вскоре меня перевели с повышением (0,5 ставки инженера) в лабораторию фотосинтеза, где я познакомился с Адольфом Трофимовичем поближе и, также как остальные сотрудники, проникся к нему глубоким уважением.
Лаборатория была крохотной – всего три помещения, общей площадью около 60 кв. метров и работали в ней 4 славных женщины, не считая дипломников и аспирантов, изучая тонкие процессы фотосинтеза высших растений с использованием методики «меченых атомов». Суть методики состояла в том, что срезанные части растений помещали в закрытый объем, и на ярком свету в этот объем вводили в виде углекислого газа, где атом углерода был радиоактивным – нестабильный изотоп С14 с очень большим периодом полураспада. Попадая в организм растений, этот изотоп сообщал органическим молекулам, входящим в ткани растений, небольшую радиоактивность в виде альфа-излучения (поток ядер гелия). Водно-спиртовой экстракт, полученный из листьев растений, которым давали радиоактивный углерод, упаривался до консистенции жидкого сиропа и в виде капельки наносился на угол листа специальной бумаги. Эти листы высушивались, а затем специальным раствором вытягивали из стартового листа содержащиеся в нем молекулы. Поскольку эти молекулы имели разную форму и размеры, то захваченные растворителем, они, просачиваясь по бумаге, оказывались на разных расстояниях от старта. После высушивания хроматограммы, эти пятна можно было обнаружить, наложив бумагу на рентгеновскую пленку. Выдержав в темноте бумагу и пленку некоторое время, а затем проявив пленку, можно было увидеть темные пятна там, где пленка контактировала с радиоактивными пятнами на бумаге.
Такая, несколько архаичная методика давала возможность получать воспроизводимые результаты. А опасность, всегда связанная с применением радиоактивных изотопов, была минимальной, поскольку пробег ядер гелия в воздухе не превышает трех сантиметров. Несмотря на это, лаборатория находилась под постоянным контролем отдела радиационной безопасности Областной санитарно-эпидемиологической станции.
Кроме других дел, в мои обязанности входил контроль за уровнем радиации в помещениях лаборатории и дезактивация загрязненных участков. Однажды я пропустил уборку, как раз накануне проверки СЭС. Инспектор отметил повышенный уровень радиации и на неделю остановил работу лаборатории. Адольф Трофимович вызвал меня в свой кабинет и сказал: «Саша, я к Вам в претензии». В течение часа я устранил загрязнение, но стыду моему не было предела.
Вскоре, как мне казалось, все, кроме меня, забыли о моей оплошности. Да и не до нас стало – лаборатория включилась в работу по Международной биологической программе, в ходе которой нам предстояло изучить фотосинтез разных групп растений вдоль шестидесятого меридиана на разных широтах, от о. Вайгач, Среднего и Южного Урала до пустынь на юго-востоке Туркмении.
Эта работа требовала изготовления специальных приборов для полевых исследований, и я, под руководством Адольфа Трофимовича, немедленно приступил к расчетам и чертежам. Мы часто обсуждали функции и конструктивные элементы проектируемого оборудования, и я с некоторым удивлением обнаружил у Адольфа Трофимовича тонкое понимание физики и технологии изготовления того или иного узла проектируемых изделий.
Конечно, у шефа была богатая практика работы в лабораториях, но специального инженерного образования он не имел. Тут я понял, что, как и в других случаях, Адольф Трофимович проявил природный дар понимания устройства физического мира, в котором мы живём, что встречается не так часто.
Еще Адольф Трофимович был путешественником и замечательным рассказчиком. Иногда, во время нашей совместной работы, шеф рассказывал о своих путешествиях по северо-восточным районам страны. Для этого он нанимался рабочим в геологические экспедиции, руководимые его другом Арнольдом Силинским, занимавшимся геологическим картированием в окрестностях Магадана. Ландшафты северной природы, быт местного и приезжего населения, забавные и курьезные случаи, о которых рассказывал шеф, всплывают в моей памяти так, как будто я сам пережил все это.
В марте 1970 г. работа над комплектом оборудования для полевых исследований фотосинтеза была завершена, и мы стали собираться в экспедицию в юго-восточные Каракумы.
Ташкент был вновь отстроен после страшного землетрясения 1966 г. усилиями не только республик СССР, но и других государств социалистического содружества.
Перед нашими глазами предстала блестящая столица, архитектуре которой могли бы позавидовать многие города. Одним из самых впечатляющих объектов был музей В.И. Ленина, наружные стены которого выглядели, как изящное мраморное кружево, а внутреннее убранство поражало воображение своими объемами и роскошью отделки. Шеф с восхищением сказал: «Храм Зевса!»
Правда, экспозиция вызвала у нас разочарование, особенно ее часть, посвященная жизни Ильича в Разливе. Там в витрине мы увидели «подлинные» вещи вождя, которыми он пользовался, скрываясь от жандармов: закопченный помятый чайник, никуда негодная ржавая ножовка и топор, отлитый из силумина – сплава алюминия и кремния.
Что интересно, в других музеях Ленина, этот раздел был представлен такими же «подлинниками». Правда, пальто, пробитое пулями эсерки Каплан, я видел только в центральном музее – в Москве.
Вечером мы сели в поезд Ташкент-Ашхабад и утром сошли с него на маленькой станции Репетек, где находился песчано-пустынный заповедник.
Кругом, насколько хватало глаз, громоздились песчаные барханы, абсолютно голые на запад от железной дороги. На восток – те же барханы, но покрытые редкими кустиками песчаной осоки, кое-где зарослями саксаула, песчаной акации и мощными цветущими побегами ферулы и даремы.
Поразило обилие насекомых – повсюду сновали чернотелки и муравьи, напоминавшие микроскопических лошадок. Часто попадались круглоголовки, гекконы и иные ящерицы, а также следы песчаного удавчика и других змей. Изредка можно было заметить следы мелких млекопитающих – словом, повсюду кипела жизнь.
И не удивительно – стояли первые числа апреля, а позже, уже в середине мая жизнь замирала – температура в тени переваливала за 40 градусов, а влажность воздуха падала до 2-3%. В этих условиях почки человека практически переставали выделять мочу – вся влага покидала организм через кожу, которая при этом оставалась сухой. Оставалось только соль стряхивать с кожи.
Передовой отряд экспедиции из Ботанического института (Петербург) уже заехал в Репетекский заповедник за пару дней до нашего приезда. Нас с Адольфом Трофимовичем поселили в заброшенной глинобитной избушке с растрескавшейся штукатуркой, двумя раскладушками и спальными местами из верблюжьей шерсти, но мы переночевали в домике лишь один раз.
Стоило лишь выключить свет, как непроницаемая тьма моментально оживала – топот маленьких ножек, чей-то краткий предсмертный визг, хруст хитина и какие-то непонятные звуки, мигом развеивали сонное состояние. Пришлось включить свет, и всё местное население – гекконы, какие-то жуки, похожие на крупных жужелиц, мелкие скорпионы и еще какие-то твари в секунды разбежались по своим убежищам. Мы решили не выключать свет и кое-как задремали, проснувшись, как только начало светать.
После завтрака нам принесли телеграмму: «Встречайте. Ваш Олег». Олег Вячеславович Заленский – руководитель Питерской экспедиции – должен был прибыть вечерним поездом, и мы всем коллективом вышли его встречать, но с поезда никто не сошел. В недоумении мы вернулись на базу заповедника.
После ужина Адольф Трофимович сказал: «Саша, пойдемте ночевать на свежем воздухе. Надеюсь, там будет поспокойнее». Взяв с собой раскладушки и спальники, мы направились на гребень ближайшего бархана и улеглись там прямо на спальники. Песок, нагретый за день, медленно отдавал ласковое тепло, а в небе, как только солнце закатилось, вспыхнули мириады звезд, по преимуществу неизвестных. Знакомые же нам созвездия частью скрылись за северным горизонтом, частью висели совсем низко над ним.
Спустя 10-15 минут, возникло ощущение, что это не звездный купол повис над нами, а мы плывем над гигантской звездной чашей. Стало холодать, и мы, забравшись в спальники, моментально уснули. Но через какое-то время нас разбудил яркий свет – взошла полная луна, заливая голубоватым светом спящую пустыню. Укрывшись с головами, мы снова уснули и открыли глаза, только когда взошло солнце. Я с удивлением увидел барханы, покрытые инеем, испаряющимся прямо на глазах.
Мы завтракали в жиденькой тени серебристых тополей. С этого места хорошо были видны рельсы, прямые как натянутая струна, уходящая к горизонту, на котором показалась маленькая точка. Вскоре стало понятно, что в нашу сторону движется человек. Это оказался Олег Вячеславович Заленский, одетый в черный костюм-тройку, белую рубашку с галстуком и с небольшим чемоданчиком в руке.
Питерские дамы встретили Заленского с ликованием и сразу же засыпали его вопросами. Оказалось, что профессор сошел с вечернего поезда, чтобы навестить старого друга, жившего в 10 км отсюда. Вечеринка удалась, но перед восходом солнца Олег Вячеславович тронулся в путь, прихватив с собой две бутылки сухого вина.
На вид Заленскому было чуть больше шестидесяти, но утренний марш-бросок, казалось, ничуть не утомил его. Балагуря и постоянно улыбаясь, он наскоро позавтракал, мы тут же обсудили план работ и приступили к измерениям скорости фотосинтеза местных растений.
Однако, по мере движения солнца к зениту, температура в рабочем объеме камеры непрерывно росла и примерно в 11:30, работу пришлось остановить. Мы спустились в подвал и убедились в том, что последние пробы практически не обнаруживали следов радиоактивности. Продолжить измерения мы смогли только после 16 часов и успели сделать 5–6 проб. Рабочий день естественным образом разделился на две части: с 9 до 11 и с 16 до 18 часов.
За ужином и вечерним чаепитием наши профессора устраивали импровизированные семинары по темам фотосинтеза в экстремальных условиях, перемежая научные выступления с увлекательнейшими рассказами о своих путешествиях. О.В. Заленский был специалистом высокой квалификации с мировым именем. Изъездивший весь мир, но в Советском Союзе он был лишь кандидатом наук, а профессорский диплом и соответствующую научную степень он получил в Чили, где провел около полутора лет, занимаясь научной работой и преподаванием в местном университете.
После вечернего чаепития наши профессора удалялись в «апартаменты» Заленского, как я думал вначале, для продолжения научных дискуссий и наши совместные ночевки на бархане стали реже. А вскоре Адольф Трофимович пожаловался мне, что выпивать ежевечерне по полбутылки коньяка ему вообще-то тяжеловато, а еще некоторое время спустя профессора перешли на дешевую гарджийскую водку и мой дорогой Адольф Трофимович стал затаскивать меня на эти водочные посиделки под разными предлогами, надеясь снизить дозу приходившегося на каждого участника.
Я всегда считал, что пить водку в жару – просто свинство, да еще под такую закуску, как соленые фисташки, однако, такое мнение – лишь следствие отсутствия жизненного опыта. Возвращаясь после посиделок на свой бархан, я летел по песку как молодой бог, моментально засыпал и просыпался без всяких признаков похмелья.
Но главным итогом этих посиделок был, конечно, не алкогольный опыт. Находясь в компании двух выдающихся людей в атмосфере дружеского интеллектуального общения, я вынес из этих посиделок совершенно иные, нежели прежде, представления о востоке и его народах – наследниках цивилизаций, гораздо более древних, чем наша, их культуре, обычаях, их вкладе в мировую культуру. Кстати сказать, увлечение Олега Вячеславовича горячительными напитками совершенно не сказывалось на его интеллектуальной деятельности.
Наши встречи завершились совместной с Адольфом Трофимовичем подготовкой краткого путеводителя по основным достопримечательностям Самарканда, Бухары и Хивы, которым я дважды воспользовался в своих самостоятельных путешествиях по Средней Азии.
Вскоре наш первый с Адольфом Трофимовичем сезон в Каракумах закончился. Мы сели в вечерний поезд Ашхабад – Ташкент, тепло попрощавшись с остальными участниками экспедиции. Где-то уже недалеко от Ташкента поезд остановился, и я проснулся от запаха сосны. Выглянул в приоткрытое окно и увидел штабеля сосновых брёвен, лежавших вдоль железнодорожных путей.
Адольф Трофимович тоже стоял у окна и радостно вдыхал родной запах:
– Ну что, Саша, домой едем?
В лаборатории нас ожидал образцовый порядок и обычная рабочая обстановка. Учитель предложил мне снова направиться в поле для продолжения опытов по изучению фотосинтеза уже нашей уральской флоры.
В конце мая наступало время массового цветения многих видов, в том числе эндемиков и реликтов, которые обитали в экстремальных условиях – на скальных известковых обнажениях. На реке Серге очень много подобных скал и мое предложение по устройству стационара именно на Серге Адольф Трофимович безоговорочно поддержал.
Также Адольф Трофимович сообщил мне, что в ближайшее время он приедет ко мне, посмотреть, как я устроился. За пару дней я соорудил навес над костровищем, поставил две палатки, в одной из которых я устроил лабораторию, в другой – жилую зону и готов был приступать к работе, но погода испортилась и мне ничего другого не оставалось, кроме как приступить к геоботаническому картированию участков, намеченных к исследованию.
Через пару дней погода наладилась и к назначенному сроку я, взяв велосипед, поехал на разъезд Бажуково к вечернему поезду. Поезд прибыл по расписанию, остановился у входного светофора, метрах в двухстах от перрона и спустя пару минут подошел к остановке. Из поезда никто не вышел, и я, взгрустнув, сел на велосипед и вернулся домой, развел костер и уже начал укладываться на ночлег, как вдруг со стороны реки услышал крики.
В сгущающейся темноте я увидел две человеческие фигуры и понял, что один из этих людей – Мокроносов. Второй оказалась его жена – Маргарита Александровна. Оказалось, что они приняли остановку у светофора за место прибытия и, увидев меня на перроне, пытались до меня докричаться, но из-за шума локомотива я не услышал их и укатил к себе.
И вот, имея самые приблизительные координаты стационара, расположенного в пяти километрах от Бажуково, и смутное представление о маршруте движения к нему, эти люди, на ночь глядя все-таки решили добраться до намеченного пункта и добрались, хотя потратили на это около трех часов. Конечно, это характеризует Адольфа Трофимовича как опытного путешественника и решительного человека.
На следующее утро, несмотря на моросящий дождь, мы отправились на небольшую прогулку, и я смог убедиться в том, что Адольф Трофимович и его спутница имеют мощный ориентировочный рефлекс, засыпая меня вопросами на каждом шагу и, одновременно, сообщая мне разнообразные сведения о геологии и геоморфологии района, об истории заселения Урала и промышленном использовании его богатств.
На следующий год мы с Адольфом Трофимовичем совершили еще одну и на сей раз последнюю поездку в Репетек. По экономическим причинам я вынужден был уйти из университета на оптико-механический завод. А Адольф Трофимович занял должность проректора УрГУ по науке, не прерывая связи с лабораторией и кафедрой.
Однако, вскоре и Адольф Трофимович покинул университет и возглавил Институт физиологии растений им. К.А. Тимирязева в Москве. Но наступали неопределённые 80-е, а затем и грозные для ищущей свое место страны 90-е гг. Науку лихорадило.
Последний раз удалось увидеться с учителем в конце 80-х гг. Я поехал в фирменном поезде «Урал» по трассе Свердловск – Москва, и был поражен. С заходом солнца вся страна погружалась во тьму. Не было света не только на маленьких станциях, но и в крупных городах. И только столица сияла.
Адольф Трофимович тяжело переживал реально существовавшую угрозу закрытия института. Он отстаивал направления развития науки физиологии растений и самого института и совмещал это с элементарными хозяйственными делами: такими, как, не получая финансирования на оплату электроэнергии, сохранить работающими фитотроны и холодильные установки института, сохранить рассыпающихся от безденежья сотрудников. И эти вопросы требовали решения на самых различных уровнях: в правительстве РФ, в Академии Наук, в администрации Москвы.
В конце жизни он тяжело болел и потерял зрение. Шутил: «Я стал слеп, словно Гомер».
Таким он и остался в моей памяти – дорогой друг и учитель.
А.В. Добров
(Подбор фотографий В.С. Трубецкой)
Читайте также: